Коваль Юрий Иосифович
(1938—1995)
Повести
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

31

серебряным нашим стеклянным потолком,  раскрутил я  Милорда. Чудовищная центробежная сила взяла верх над мертвою фокстерьерской  хваткой  -- и рычащий  Милорд полетел  над  головами доцентов и врезался в почетнейшую доску, на которой было написано:  "Славные сталинские соколы-стипендиаты".

        Запахло отчислением.

        Дня через  два  меня пригласил  в  кабинет  наш  именитый  декан  Федор Михайлович  Головенченко. На его имя  подали докладной  конспект,  в котором описывалось мое поведение.  Среди прочих оборотов  были в нем и такие слова: "...и тогда этот студент кинулся собакой в доску".

        --    "И    тогда    этот    студент,--    читал    мне    Федор    Михайлович, многозначительно шевеля бровями,-- кинулся собакой в доску".

        И Федор Михайлович развел величаво философские брови свои.

        -- Что же это  такое-то?  --  сказал он.-- "Кинулся собакой". Вы что же это -- грызли доску? Тогда почему "кинулся собакой" в доску"? Надо бы -- "на доску". Или студент был "в доску"? Что вы на это скажете?

        Я  панически  молчал.  Я не  мог  подобрать  ответ,  достойный великого профессора.

        -- Впрочем,-- размышлял Федор Михайлович.-- Следов погрыза или  другого ущерба на доске  не  обнаружили.  Доска,  слава Богу,  цела...  Но  поражает словесная фигура: "...и тогда этот студент кинулся собакой в  доску". Что же это такое?

        -- Извините, мне кажется, что это -- хорей,-- нашелся наконец я.

        -- Хо-рэй? Какой хо-рэй?

        -- Четырехстопный.

        -- В чем дело? О каком вы хо-рэе?

        -- "И тогда этот студент кинулся собакой в доску"... Я полагаю, что это хорей, Федор Михайлович, но с пиррихием.

        Федор Михайлович воздел длани к сводам и захохотал.

        -- Божественный хо-рэй!  -- воскликнул  он.-- Божественный хо-рэй! И он еще рассуждает о хо-рэе! Подите вон, знаток хорэя, я не желаю больше  думать о собаке и доске!

        Я  попятился,  наткнулся  на  какое-то  кресло, замялся  в  дверях,  не понимая, прощен ли я.

        -- О, закрой свои бледные ноги! -- воскликнул тогда  декан, и, бледный, закрыл я дверь деканата.

        Оказалось  все-таки,  что  я  прощен,  но    потом    не  раз    вспоминал заключительную  фразу профессора. Я  не  мог  понять, почему великий  декан, грозно прощая меня, привел классический пример одностишия -- "О, закрой свои бледные ноги". Наверно, мой жалкий вид не мог возбудить в его памяти никаких стихов, кроме этих.

        Больше  я Милорда в институт,  конечно, не  водил.  Но как же плакал  и рыдал  он, когда я уходид из  дому, он  забивался под  кровать и лежал там в тоске,  нежно прижавшись к  старому моему ботинку.  Сердце разрывалось, но я ничего не мог поделать -- собака есть собака, а студент есть студент.

        К  концу  сентября  Милорд  совершенно  зачах.  Огромное  разочарование наступило  в его жизни. Ему казалось, что он нашел  ботинок, возле  которого можно  двигаться  всю  жизнь,  а  ботинок    этот  удвигался  каждое  утро  в педагогический институт.

        В первое воскресенье октября я повез его в лес, на охоту.

        Была тогда странная осень.

        Золото, которое давно должно было охватить лес, отчего-то  запоздало -- ни золотинки не виднелось в  березняках,  ни красной крапинки в осинах. Сами березовые

 

Фотогалерея

Юрий Иосифович Коваль
Юрий Иосифович Коваль
Юрий Иосифович Коваль
Юрий Иосифович Коваль
Юрий Иосифович Коваль

Статьи






























Читать также


Детская проза
Рассказы
Фильмография
Поиск по книгам:


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту