Коваль Юрий Иосифович
(1938—1995)
Повести
Голосование
Что не хватает на нашем сайте?

Юрий Коваль. Живопись, скульптура, эмальЮрий Коваль. Живопись, скульптура, эмаль

Из ряда вон —
и тут как тут

Я думаю, что лучшими людьми, которых я встречал, были, конечно, художники... Иисус говорил, праведники — соль земли. Я, конечно, не смею поправлять Матфея, великого автора великого произведения, но так от себя бы добавил: художники и праведники — это соль земли.


Ю. Коваль

В феврале этого года выдающемуся прозаику Юрию Ковалю (1938—1995) стукнуло бы шестьдесят пять лет — в марте журнал “Знамя” открыл у себя в редакции выставку его картин, скульптур, эмалей и прочих изобразительных шедевров. Что называется — “Любимый писатель у мольберта” (арт-проект “Знамени” ведет Ольга Всесвятская, и ей спасибо).

Увы, я была в отъезде и на вернисаж (то бишь торжественное открытие) не поспела... Кстати, за словцо “вернисаж” я бы от Юры наверняка получила расписной ложкой по лбу или, скорее, он бы его моментально переиначил на свой ковалиный лад во что-либо вроде “Верни сажу!” или “Вернись, Яша...” (имея в виду своего лучшего друга и соратника по словесности Якова Акима). Так, придя в юности делать беседу с большим писателем для серьезного журнала, он представился ему как “интервьЮра”. Но я отвлеклась.

На вернисаж я не поспела, но Наташа Коваль — Юрина жена, муза и модель — записала мне все юбилейно-вернисажные речи на диктофон, да и просто рассказала по памяти, как было хорошо и как много прозвучало на открытии и мемуаров, и соображений, и песен, и стихов. Сергей Чупринин, приветствуя гостей редакции, жанр выставки Коваля определил как праздник. Пускай — добавлю — зачастую и праздник в трагических тонах...

Потом, когда я в Москву вернулась, мы с Наташей Коваль и Ильей Булычевым (это они в первую очередь организовали, или лучше сказать, как Юра — о своей прозе, укатали и уладили состав и композицию выставки) долго-долго по редакции, в тот день опустелой, бродили... Возле каждой работы останавливались, и Наташа то очерчивала, что называется, историю создания, то открывала нам диковинные тайны Юриной техники. Кто бы, например, подумал, что все эти потрясающе одухотворенные и философски загадочные эмали Коваль обжигал в казенной печи, добившись левой договоренности на маленькой советской кастрюльной фабрике!

Итак, бродим и бродим кривыми кругами по редакционной выставке... Готовая ответить на любой вопрос, Наташа лишь на мои идиотские вопросы относительно того, к какому направлению Юра себя причислял или к какой школе он принадлежал, неизменно отвечает, словно бы разводя руками: “Из ряда вон! Из ряда вон...” И впрямь — из ряда вон.

А вообще, она так ярко, нежно и достоверно рассказывает о Ковале, что я уговариваю и уговариваю ее обо всем этом написать. Верю — напишет.

...А пока обратим-ка внимание на уникальность самоопределений этого художника. Вот его личный точкизм, причем не как русская калька с пуантилизма, а именно материально первооткрывательское направление. А вот — в развитие кубизма — шаризм: это когда художник, как пояснял Коваль в “Самой легкой лодке в мире”, насобачивается писать шарами и дугами даже кубические формы и прямые линии. А вот и столб-арт — его персональный жанр, его ерническое изобретение (по модели поп­ и соц-арта), его личный ковализм. Поясню: Коваль, тонко пародируя языческих идолов, мастерил деревянную скульптуру из бревен и дров. Работая в технике столб-арта средь стружек и опилок, Наташе он напоминал папу Карло в процессе создания Буратино... Вообще-то, Коваль-художник вышел из школы Владимира Лемпорта и Николая Силиса, по-своему учителей переросши, но — вбок.

И живопись, и графика, и керамика, и эмали, и резьба по дереву — все у этого художника экспрессивно и остро характерно. Один из прототипов, глянув на свой портрет карандашной работы Коваля, закричал: “Я весь тут как тут!”

Тут как тут на знаменской выставке Коваля — и все его странствия, и раздумья, и природа с птицами, рыбами, зверьем, и близкие друзья, и первые встречные, и вообще весь окрестный мир. Кстати, неуемной более чем любовью художника — и в жизни, и в искусстве — пользовались лесные и полевые букеты цветов. Конский щавель, донник, иван-да-марья, калина, просто безымянные стебли и ветки... Натюрмортов этого важнейшего ряда на выставке немало. О них на открытии прочла свое стихотворение поэт Роза Харитонова (однокурсница Коваля по Пединституту и его друг сквозь всю жизнь):

Таких цветов на свете нет

И нет подобных ваз,

Но что-то вдруг взволнует вас,

На что-то даст ответ.

Нахлынет, смоет, вознесет,

Вонзится, разрешит, спасет...

Коваль, как я помню, обронил в нашем едва ли не последнем телефонном разговоре, что замышляет особую серию миниатюр — разные сухие букеты на подоконниках и чтобы сквозь ягоды и колючки был виден (но ими странно преображен) город. Здесь таилась некая глубоко личная метафора Коваля, но я в ответ промолчала и развивать мысль не стала. Юра наотмашь отвергал болтовню про символику и проблематику.

На выставке — много пейзажей, выполненных в самой разнообразной технике. Северные, дремучие, заброшенно сельские — и городские, замоскворецкие, кирпичные. Он во всех своих ипостасях проявлял полную неангажированность — урбанист-деревенщик в одно словосочетание.

Хорошо помню его любимую мастерскую в переулке на Яузе (“узы Яузы” — еще один ковализм) и то, как, часами стоя у мольберта, Юра говаривал: “С улыбкою шизофренической / я прихожу в Серебрянический”...

Порой ему казалось, что, троясь меж литературой, музыкой и изобразительным искусством, он, дескать, разбрасывается. Нет. Коваль как писатель асимметрично обогащался всеми жанрами, в коих вдохновенно трудился. Николай Силис сказал как-то: “Глаза Коваля — это не просто глаза. Это окуляры с увеличительными стеклами”... А знаете, кто еще — помимо папы Карло, Лемпорта и Силиса — были его любимые учителя-художники? По свидетельству Наташи: Леонардо да Винчи и Сальвадор Дали, причем именно в нерасторжимой паре.

Выставка в “Знамени” не столь велика, сколь вместительна. Энергичные ритмы, густота, плотность, прозрачность. Портреты всегда граничат с шаржем, но не с издевательским, а с влюбленным — зачастую они, как мы теперь видим, пророчили, каким персонаж станет с годами. А цвет у Коваля всегда звучит: красный ликующе восклицает, синий обиженно стонет, желтый яростно вопит. Коваль цветом и мыслил, и страдал, и куролесил, и горевал. Здесь мы наблюдаем особый в живописи случай — шаржирование не только линий, но и красок, когда художник, отталкиваясь от реального тона и натурального оттенка, их с бешеной “увеличительностью” утрирует. Петушиные гребешки у него не просто, а стократ алые, коты сногсшибательно пестрые, небеса истошно голубые... Я бы назвала Коваля-художника непревзойденным максималистом цвета! А Наташа обратила наше внимание еще и на то, как цветовые предпочтения менялись у Коваля с возрастом. Смотрите, тихо восклицала она, в юности Юра особенно любил тона охристые, карие, ржавые, кофейные и подсолнечные: они для него олицетворяли радость и восторг бытия, пусть и не без грусти. За пятьдесят, ближе к концу, он больше полюбил синеватость, лиловость, серофиолет и серебро — они стали для него цветовыми знаками скоротечности жизни, премногого знания и еще более премногой печали.

Сердцевина выставки — серия “икон” работы Юрия Коваля: “Вход в Иерусалим”, “Богородица”, “Положение во гроб”... Поразительный сплав древнерусской школы и авангардистского лубка, дисциплинированной традиции и мастерски озорного наива, храмового иконостаса и детской игрушки. Сам он остерегался называть эти вещи иконой как предметом возможной молитвы — он считал их вариацией или даже разговором на библейскую тему. “Икона отвечает запросу души. Когда я пишу эти свои вещи, я тоже отвечаю естественному запросу души...” — скромно говорил он об иконописной линии своего высокого искусства.

Не сразу, но вдруг я обратила внимание на то, что все свои работы Юрий Коваль подписывал не, как принято, фамилией или инициалами “Ю.К.”, но огромной и одинокой буквой Ю. Объяснений таковому выбору может быть много: у Наташи опять “Из ряда вон!”, у меня свое. Вглядитесь в Ю — и вы увидите, что это — примитивистский рисунок-эмблема, означающий: художник стоит у мольберта (перекладина есть рука с кистью)... Юра, так?

Юрий Коваль сказал однажды, что у художника в руках непременно должно быть ощущение уверенности и счастья. У него было и то, и другое — и оно чудесным образом передается. С выставки мы уходили увереннее и счастливее (“с улыбкою шизофренической...”), нежели на нее с улицы Малая Бронная пришли.

Татьяна Бек

 
Быстрое открытие фирмы в ОАЭ гарантируют юристы "ALFASHORE", подробности на нашем сайте.

Фотогалерея

Юрий Иосифович Коваль
Юрий Иосифович Коваль
Юрий Иосифович Коваль
Юрий Иосифович Коваль
Юрий Иосифович Коваль

Статьи






























Жмите здесь www.Detsadburatino.RU имеет право запросить у клиента цветную копию.

Читать также


Детская проза
Рассказы
Фильмография
Поиск по книгам:


ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск по сайту